Последние судебные иски по поводу произведений искусства нацистской эпохи выявляют конфликт, который нельзя разрешить одними лишь документами о праве собственности: еврейские наследники требуют реституции произведений, изъятых в ходе преследований, тогда как музеи утверждают, что общественный доступ и сохранение исторического наследия сами по себе имеют моральное значение.

Еврейские наследники и их представители подали два иска в Лос-Анджелесе в один и тот же день. Еврейская федерация Большого Лос-Анджелеса добивается возвращения картины Лукаса Кранаха Старшего Адам и Ева из музея Нортона Саймона, а дочери пережившей Холокост художницы Дины Готлибовой Баббитт подали иск о возвращении акварелей, которые она была вынуждена создать в Освенциме для Йозефа Менгеле.¹

Позиция наследников основана на более широкой истории нацистского разграбления: в период с 1933 по 1945 год режим конфисковал у еврейских семей, коллекционеров и музеев более 600 000 произведений искусства. Мареи фон Захер, наследница голландского еврейского арт-дилера Жака Гоудстиккера, назвала иск «значимым шагом на пути к справедливости для переживших Холокост и жертв преступлений нацистской эпохи».¹ Федерация заявляет, что средства, полученные в результате возможного возвращения произведений, в основном пойдут на поддержку примерно 2 500 переживших Холокост в районе Лос-Анджелеса.

Музей Нортона Саймона возражает, что его право собственности на картины Кранаха было единогласно подтверждено федеральным судом в 2018 году, а в следующем году Верховный суд США отказался вмешиваться. В музее заявляют, что произведения выставляются для публики почти пять десятилетий и останутся доступными для посетителей.¹

Музей Аушвица-Биркенау приводит иной аргумент в свою защиту. Его представитель утверждает, что акварели Баббитт не следует называть произведениями искусства, награбленными нацистами, поскольку она создала их под принуждением и никогда ими не владела. Музей заявляет, что они относятся к немногим сохранившимся свидетельствам экспериментов Менгеле и что их изъятие нанесло бы «непоправимый ущерб» мемориалу и памяти жертв.¹

Таким образом, эти дела сталкивают юридическое право собственности с реституцией, а личную травму — с институциональной памятью. Новые законы могут вновь открыть путь для рассмотрения этих требований, но они не отвечают на более глубокий вопрос о том, кто должен контролировать предметы, созданные или захваченные в результате преступлений нацистов.